Несвобода в истории

В феврале глядел отличнейший выпуск программы  Proshloe про несвободу в истории.

"Когда возникла зависимость одних от других и люди впервые начали «одомашнивать» людей? Почему классическая античность одновременно породила первую настоящую свободу и первую тотальную несвободу в истории? Какие были экономические основания у крепостного права в России и Польше в Новое время?

Профессор социологии Нью-Йоркского университета в Абу-Даби Георгий Матвеевич Дерлугьян рассуждает об истории человеческой несвободы в эфире программы «Родина слонов»"

https://www.youtube.com/watch?v=C7lJBa-vc5g&t=407s

Из интересного.
- Обязательно ли сложная ирригация требует централизованной власти или ведет к появлению государства?
- Проблема "одомашнивания" человека человеком.
- Стратегические бутылочные горлышки древности.
- Когда имел смысл рабский труд?
- Кому впервые стали массово платить монетой?
- Ассирия как государство "античного типа".
- Скотт "Против зерна" (надо почитать).
- Классическая несвобода появляется там, где появляется классическая свобода.
- Массовое потребление и "средний класс" при эллинизме.
- Куда делись галльские деревни?
- Римская "базарная" экономика.

и многое другое

kluven
  • oboguev

Егор Холмогоров – рецензия на "Факап"


Роман "Факап" Михаила Харитонова (Константина Крылова) представляет собой великолепный образчик классической русской литературы едва не испорченный самим автором, но благополучно миновавший эту опасность.

Он распадается на два основных текста. Огромный "Мемуар Вандерхузе" и сравнительно небольшой разговор-ключ где поясняются основные моменты того как оно все было на самом деле.

Мемуар Вандерхузе великолепен.

Прежде всего это отличная научная фантастика, достраиваемая приложенным к книге словарем.

Далее, это великолепный постмодернистский роман в котором весь мир Стругацких поглощается и переваривается. Можно со всей определенностью сказать, что Стругацкие диалектически "сняты" этим текстом и принципиального значения теперь не имеют. Я честно пытался их читать после Харитонова и у меня честно не получилось.

Еще это прекрасный административно-производственный роман о том как устроены отношения в сложной бюрократической системе.

Далее это политико-философский роман поднимающий массу интереснейших тем. Кстати, если кто говорит, что Крылов не консерватор, прочтите Факап внимательно, в частности рассуждения о каннибализме. Ну а уж тема фактического неравноправия Земли в космо-СССР вообще понятна каждому разумному человеку.

Наконец, самое главное, это классический русский роман, синтезирующий и блистательно развивающий традиции "Записок из подполья", "Двойника" и "Носа". Двойничество, чиновник и дубль чиновника, лишний человек.

То есть создать вещь именно в линии Гоголь-Достоевский - это, что называется, прыгнуть выше головы. Тот факт что просто гениальный русский человек берет и настраивается на волну Гоголь-Достоевский, находясь при этом вне всякого литературного процесса с его зильбертрудами, говорит о том что русская литература явление самовоспроизводящееся. То есть на самом деле все их усилия по организации литпроцесса как машины по подавлению русской литературы оказались тщетными.

Оккультно-йезидско-хаббардовская сторона романа может вызывать Вопросы, так как игра с сектантской дрянью вещь по любому небезопасная. Но читать точно интересно. Как минимум формула, что ища новое люди ищут того, что нет во "Владыке-Ликов" диаволе, достойна вечности. Жаль что еще не использована крыловская формула о мире как оружии творца запущенном в пасть дьявола.

Этот шедевр - Мемуар Вандерхузе - зачем-то испорчен текстом "29 мая 78-го F" представляющим собой заурядный харитоновский рассказ. Не харитоновский шедевр, а именно стандарт: многослойный заговор, в реальности все не так как на самом деле, все мрази, все шпионы и стукачи. При этом изложение очень рваное, хаотичное и путанное. На самом деле все метафизические ключи и отмычки этого финала можно было распределить по тексту, а значительная часть конспирологических вообще не нужна.

Главная ошибка этого финала - полная деконструкция возникшей за текст эмпатии к Вандерхузе, представляющая его банальным шпиком. Это унижение еще усиливается коротким эпилогом. В котором вроде бы проводится правильная мысль что лучше человек с грехами и виной, чем освобожденный от них, но проводится так, что становится противно.

Весь тот сложный и богатый мир "маленького человека", который раскрывается в огромном тексте, человека со своим достоинством, грешками, понятиями и убеждениями по сути обнуляется измельчается. Стирается по сравнению с Жабой Горбовским. А унижать человека по сравнению с жабой никогда не следует.

В общем в Мемуаре Константин сперва прыгнул выше головы, а в Разговоре потом упаковал все в среднестатистического Харитонова. Факап.

Однако едва не испорченную ситуацию спасает еще одно приложение - "Послесловие публикатора" от имени русифицир... землянизированного голована Маркоса Вольфа.

Харитонов придумал для голована очень изысканный литературный стиль. И этот текст один из лучших в романе.

Послесловие, конечно, гораздо более удачный финал, чем разговор у Горби. Эстетической ошибки с образом Вандерхузе оно не исправляет (а всего надо было намекнуть, что второй Вандерхузе, который на самом деле первый и который написал мемуар, отверг предложение Руди стать шпионом (собственно если бы он был приставлен к Лене, он бы с нею не поругался).

Но зато послесловие голована придает всей конструкции романа в целом вкус трагедии галактического (буквально) масштаба.

Понятны все аллюзии на гибель СССР. Сперва местный Чернобыль. Потом распад и коллапс под чутким контролем Горби. И вот уже "мы все теперь заграницей" (тут напрашивается эта цитата из Бродского). Но в общем не в СССР уже дело. Скажем в 2020 году это уже выглядит как аллюзия на происходящее в США.

Что случилось в общем-то понятно.

Горби удалось разделить и стравить Росси... Землю и Внеземелье.

Дальше он вместо прикрытых им перспективных научных направлений (лемма Пошибякина интерпретирована как запрет на продолжительность жизни равную тагорянской, нуль-физика с ликвидацией Ламондуа убита и тд) начинает через Комова продвигать сидеризм, изрядно разоряет внеземелье, после чего организует катастрофу, обнуляющую все усилия и весь внеземельский pride (что диверсия на самом деле была думаю не усомнится никто из постоянных читателей Харитонова), доводит дело до предвоенного состояния, блокад, рейдов и прочего, после чего пускается слух (заметим именно слух), что явился внеземельский флот, после чего активировал Посев, раскидав землян на триллионы парсеков мелкими группами.

Тем самым русс... землянский вопрос решен. Опасный для тагорян прогресс Земли остановлен и никогда не возобновится или возобновится очень нескоро. Потолок развития - кислород не по талонам.

Можно даже предположить, что предыдущая волна гуманоидов получена аналогичным посевом.

В общем этот финал гораздо лучше разговора у Горби. И придает всей книге совсем уж эпический и шедевральный масштаб.

А самоубийство Лены Завадской оставляет некий простор для интерпретаций. Возможно она осознала, что перемена мира в связи с отбытием Левина дала ей вместо нормального мужика Вандерхузе который ее правда любил, шпика и приспособленца-карьериста. И она этого не вынесла, предварительно отослав Глумовой мемуар.

Еще в корпус романа входит, к сожалению, исследование о подвиге комсомольцев Малера и Зарифуллина, "Подвиг, или неудачная диверсия", ядовитый антироссиянский памфлет, в котором автор, порой, натурально травится своим собственным ядом. Нелюбовь к РПЦ выходит здесь за границы пристойности, а антироссиянство превращается в выдумывание изощренных мучений для русских, что, конечно, для русского человека недопустимо.

Кроме того, по сути текст получился прокоммунистическим - воспрянув из русофобского ада русские... принимают коммунизм и довольно подлым приемом уничтожают капитализм. Что, конечно, на радость гоблинам но политической философии самого автора и логике остального романа не соответствует.

Для памяти К.Крылова конечно было бы лучше, если бы этого последнего текста никогда не существовало. Думаю он и сам это понимал, если вспомнить, что аж в январе 2018 он продолжать этот текст бросил.

По совокупности "Факап" это безоговорочно шедевр. Не без удовольствия отмечу свой маленький личный вклад в этот шедевр - использование предложенного мною понятия "когнитивной тени".
Варяг

О неонацистах и сатанистах в армии США


Моральное разложение и духовная деградация

В конце июня Министерство юстиции США распространило информацию, согласно которой 22-летний военнослужащий армии США Этан Мелцер, арестованный ФБР, планировал убийство своих сослуживцев. Ему инкриминируется террористическая деятельность и грозит пожизненное заключение. Подозреваемый входил в группировку «Орден девяти углов» (Order of the Nine Angles, O9A) – неонацистскую организацию с оккультной идеологией. Мотивом действий Мелцера была расовая ненависть.

По данных Министерства юстиции США, организация O9A исповедует неонацизм, антисемитизм, придерживается сатанинских обрядов. Адепты ордена почитают Гитлера и Усаму бен Ладена. Члены организации совершают акты насилия, включая убийства.

Подозреваемый Мелцер полностью признал свою вину, подтвердив, что массовое убийство планировалось как акт «джихада». На допросе он назвал себя предателем.

В Интернете достаточно много информации об «Ордене девяти углов». Организация была основана в Великобритании в 1960-е годы, а в 80-х годах её филиалы распространились по всему миру. Согласно данным российских специалистов по сектоведению, эта структура входит в тройку наиболее влиятельных сатанинских организаций международного уровня наряду с «Церковью Сатаны» и «Храмом Сета».

Collapse )

kluven

Цитата из Бенуа

упоминаемая в заметке "Сахаров".

Включена в обсуждение явления обломовщины тогда же, на форуме "Русской Доктрины" в 1998 г.




[...] Мне представляется более убедительной другая теория происхождения обломовщины (которую мне как-то уже приходилось высказывать). Именно – что "обломовщина" (о свирепствовании которой на Московской Руси сведений подозрительно нет) является продуктом петровских реформ, результатом которых стало уничтожение подлинно-национальной культурной и бытовой среды русских.

Полноценное психическое развитие личности и раскрепощенное творчество лучше всего обеспечиваются такими условиями, когда в окружающей культурной среде человек встречает в ярко-выраженной форме элементы, соответствующие чертам его психики; когда окружающая среда находит отклик в его психике и человек узнает себя в этой среде; и привязывается этой связью к миру.

При отсутствии такой среды человек чувствует себя "не дома", его психика подавляется, и это не только подавляет способность к творчеству, но и родит апатию к жизни вообще – явление, действительно, очень известное в европеизированных русских кругах ("недуг, которому причину давно бы отыскать пора").

Человек оказывается отчужденным от себя.

Вот, для примера, что пишет тончайший эстет, ценитель и знаток западно-европейского искусства, один из лучших у нас, если не просто лучший, к "почвенникам" (в обыкновенном употреблении этого слова) во всяком случае непричислимый [*], и, наконец, (для знатоков, понимающих толк в крови) даже кровей самых различных, от венецианских начиная:

[*] “Меня, иностранца по крови и в душе, ...” – из частного письма Бенуа (“Новый Мир”, окт. 1998, стр. 148).

------------------------------------------

«Стоит только вспомнить, до какого мастерства живописи доходили некоторые наши художники: Левицкiй, Боровиковскiй, Щедрин, Кипренскiй, Репин, Серов, чтобы сейчас-же решить и безусловно, что чисто живописной способности в русском народе всегда было немало.

Итак, мастерство могло быть и было. Но тогда, может быть, не было, так-сказать, внутренняго матерiала: русскiе художники, в силу разных условiй, были на такой низкой ступени развитiя, что угнаться за своими товарищами писателями им нечего было и думать? Но и это предположенiе неверно. [... Иванов, Венецiанов, Федотов, Верещагин, Репин и Васнецов, Ге ...] все они и во главе их, повторяю, Иванов, – такiя явленiя, которыя ясно доказывают, что недостатка в значительных личностях среди наших художников отнюдь не было. Напротив того, вряд ли за все XIX столетiе в исторiи живописи сыщется где-либо такое собранiе отчаянных борцов и преобразователей.

Отчего же эти силачи и храбрецы, в общем, не дали ничего яркаго, решительнаго, окончательнаго и цельнаго, а вся их деятельность свелась к чему-то в конце концов недосказанному, серому и вялому, представляющему громадный интерес для нас, так как мы способны под непривлекательной корой открыть драгоценное для нас, затерянное, поломанное и загрязненное, но являющемуся для западных исследователей и ценителей чем-то столь неутешительным, что и до сих пор русская школа не добилась там, подобно русской литературе, заслуженнаго почета и любви. Откуда же та кора, которая сковывала и душила у нас даже самых сильных? Откуда такое блужданiе самых смелых, такой хаос намеренiй, желанiй, такое коверканiе часто недоразвитых способностей? Откуда, словом, все то, что является причиной неутешительнаго положенiя нашего искусства, на поприще котораго за все 200 лет, что существует у нас общеевропейское искусство, трудилось столько почтенных и превосходных людей?

Не оттуда ли, откуда вообще идет вся наша сумятица, а за ней, как следствiе ея, лень и апатiя "Обломовки": от нашей – боюсь сказать столь избитое, но все же верное слово – оторванности от почвы, от незаполнимой пропасти, существующей между коренной народной жизнью и той наносной культурой, которую мы еще и теперь так мучительно сознаем, не ужившись в теченiе двух столетiй с ней? Мы, ведь, все еще чувствуем себя чужими среди наших учрежденiй, нашего общества, всей нашей обстановки, и отдыхаем от этой вечной и мучительной натяжки, от этого мундира, только в бесконечных, чисто-русских беседах, в чтенiи тех же бесед, так дивно, полно и глубоко переданных нашими писателями, или в слушании тех песен, которые являются отдаленным, но верным отраженiем того, что слушает народ испокон веков.

Что же касается нашей живописи, скульптуры, архитектуры, художественной промышленности, то оне остаются для нас такими же чужими и неневистными, как наши гимназiи, департаменты или мертвые улицы Петербурга. Кто же виноват в том? Художества ли в том виноваты – или мы сами, общество, для котораго они существуют?

Не художества, не силы, ушедшiя на них, да и не мы сами по себе, а все наши взаимные отношенiя, отношения не выдуманныя, не случайныя, но коренящiяся в самой истории. Между русским обществом и русским искусством царит то же недоразуменiе, как 200 лет тому назад, когда вместе с кафтанами и париками к нам завезли голландскiя и немецкiя картины, итальянскiя статуи. Как могли люди вдруг полюбить всякiя аллегорiи, чужих богов, святых и ангелов, когда только что они все это должны были ненавидеть, а любили по-своему, но крепко, от всего сердца, нечто совершенно другое? [...]

Наше современное русское общество уже ни в каком случае не может считаться азiатским и варварским; душа его воспитана всем, что только есть свежаго и светлаго; оно само создало немало дивнаго и высокаго, изумившаго весь мiр и поучившаго его; однако [...] Нам все это иностранное до сих пор претит до отвращенiя. Против своей роли навязывали себе чужеземную роскошь наши деды, да и то не любовались ею, поглядывали на нее, как на чужой скарб, вторгнувшийся в их помещенiя [...] А в наше время [...] на все это прямо цинично махнули рукой, со всем этим развязались, все это продали, забыли, пользуясь случаем, что оно было заклеймено политическими и этическими ученiями 50-х-60-х годов. [...]

Изменив нашу жизнь, нам не привили новаго западнаго искусства, точнее – потребности в нем: оно нам вовсе еще не нужно. Разумеется, Федотов, Репин стали для нас ближе, занятнее, понятнее, нежели Егоров и Лосенко, но все же и они остались какими-то лишними: мы и их не впустили в свою внутреннюю жизнь [...], мы и на них смотрели как на мимолетную забаву [...] едва-ли нужную [...], а не как на главное, нужное, необходимое украшенiе нашего существованiя и поученiе нашего духа.

Русскiй человек, как и всякiй другой, нуждается в образах и формах, и древнiй русскiй человек находил удовлетворенiе этой потребности в расписанных палатах, в своих чудесных церквах, в литургiи, отчасти даже в иконах, несмотря на всю их застылось{*}; но когда взамен этого родного, взлелеяннаго из самаго сердца, принесли и навязали ему быть может и более совершенное по форме, но чужое, то он от своего-то по принужденiю отстал, но к новому так и не пристал. Ведь странно: в какой-нибудь простой избе с ея резьбой и полотенцами, в каком-нибудь девичьем наряде есть искусство, хоть и бедное, но вполне подходящее, милое и даже необходимое; простой, бедный мужик прямо нуждается в искусстве, он раскрашивает свои недолговечные барки, свою дугу (и как красиво!), свою посуду, – и все это так характерно, сочно, своеобразно и даже прекрасно, хоть и неумело; а в богатом доме кроме вздорнаго, ребяческаго, подчас испошленнаго копированiя западнаго искусства ничего не встретишь.

      {*} Пишется в 1901 г., до начала вскрытия древнерусских икон.

Общество не принимало участiя в развитiи искусства, или принимало в крайне слабой степени, а между тем взамен этого нашлось целое всемогущее учрежденiе, которое, не встречая никакого противодействiя со стороны безучастнаго к искусству общества, взяло на себя вершенiе судеб русскаго искусства, на основанiи самых правильных и патентованных данных, заимствованных из таких-же учрежденiй на Западе. Получилось нечто поистине ужасное: настоящiй источник одухотворенiя искусства – взаимодействiе художеств и общества – отсутствовал, а наместо его явился какой-то насос, принявшийся накачивать бедное русское искусство всякой схоластикой, уж окончательно отчуждавшей его от общества.

Но [...] и нас, позже всех положим, но наконец коснулось великое нацiоналистическое движение Запада. Сначала, как и там, явились предтечи-археологи, затем кое-кто из художников попробовал стать русским, а теперь уж почти все художники и все общество чувствуют великую радость оттого, что могут иметь свое русское искусство, по-своему творить, и даже по-своему красиво жить, по-своему наслаждаться своими красотами. Но это еще так ново для нас, для общества и художников, что лишь робко и с тревогой мы идем точно по новому, а в сущности по старому пути.

Бесчисленны ошибки, бесчисленны круженiя, многое душа наша позабыла, мы ощупью бродим в светлеющих сумерках. Но как-будто всходит заря, и, может-быть, не так далеко время, когда мы поймем друг друга, общество и художники, наконец влюбимся друг в друга, сольемся и создадим тогда нечто органически коренящееся в нас, как в частях великаго народнаго целаго, нужное, полное и животворящее, потому что – свое, родное».

(Александръ Бенуа, "Исторiя живописи в XIX веке. Русская живопись.", часть I, СПб. 1901, с. 2-5)

------------------------------------------

Явление "обломовщины" вряд ли можно считать специально-русским. Хотя я специально этим не интересовался, но, кажется, оно (в той или иной степени) вообще наблюдается в случаях групп (или, с различной конечно частотой и интенсивностью, индивидуумов), подвергающихся "аккультурации".

Шпенглер, употребляя (в главе о псевдоморфозах) русский случай в качестве примера, пишет как о явлении общем: «народу... была навязана искусственная и неподлинная история, постижение духа которой прарусскостью – дело абсолютно невозможное. Были заведены поздние искусства и науки, просвещение, социальная этика... Они были фальшивы, неестественны, невероятны до самого своего нутра. "Петербург самый отвлеченный и умашленный город на земном шаре" – замечает Достоевский. Хотя он родился здесь, у него не раз возникало чувство, что в одно прекрасное утро этот город растает вместе с болотным туманом... Все, что возникло вокруг, с той самой поры воспринималось подлинной русскостью как отрава и ложь», и так далее, причем далее – в выражениях еще более сильных.

[...]

Хотя психика со временем адаптируется к изменениям среды, но *современная* русская психика по прежнему находится не в соответствии с *современной* средой, поскольку многие изменения в среде не выростают естественным и органичным образом из русской психики (как это происходит в здоровых, немаргинальных культурных системах), а приносятся *извне* и натискиваются силком. С тех пор как Россия попалась на европейский крючок, она в значительной мере живет (точнее, ее тащит) по европейскому (а не собственному) времени, по чужой, а не по своей (внутренней) логике культурного развития. Потому с одной стороны порождающая обломовщину ситуация постоянно воспроизводится, а с другой – русским не удается стать хозяевами своей судьбы, причём в самом главном – в логике эволюции собственной культурной [психической] среды.