uda_os' Journal
[Most Recent Entries]
[Calendar View]
[Friends]
Below are the 20 most recent journal entries recorded in
uda_os' LiveJournal:
[ << Previous 20 ]
| Wednesday, November 25th, 2009 | | 2:59 am |
Одна из любимейших моих стихотворых вещей.
ПЗаписанная одним из любимеших писателей руским сказителем Шергиным. Спасаибо что выложил germiones_muzh по моей просьбе. Памяти Совушки пусть будет з этот текст. Давно мечтал, да пришел он к сроку. Один "урочный год" прошел... СТИХОСЛОЖНЫЙ ГРУМАНТ В молодых меня годах жизнь преогорчила: Обрученная невеста перстень воротила. Я на людях от печали не мог отманиться. Я у пьяного у хмелю не мог звеселиться. Старой кормщик Паникар мне судьбу обдумал, На три года указал отойти на Грумант. Грумалански берега - русской путь изведан, И повадились ходить по отцам, по дедам. Мне по жеребью надел выпал в диком месте - Два анбара по сту лет, и избе за двести. День по дню, как дождь, прошли три урочных года, Притуманилась моя сердечна невзгода. К трем зимовкам я еще девять лет прибавил, Грозной Грумант за труды меня не оставил. За двенадцать лет труда наградил спокойством, Не сравнять того спокою ни с каким довольством. Колотился я на Груманте Довольны годочки. Не морозы там страшат, Страшит темна ночка. Там с Михайлы, с ноября, Долга ночь настанет, И до Сретения дня Зоря не проглянет. Там о полдень и о полночь Светит сила звездна. Спит в молчанье гробовом Океанска бездна. Там сполохи пречудно Пуще звезд играют, Разноогненным пожаром Небо зажигают. И еще в пустыне той Была мне отрада, Что с собой припасены Чернило и бумага. Молчит Грумант, молчит берег Молчит вся вселенна. И в пустыне той изба, Льдиной покровенна. Я в пустой избе один, А скуки не знаю - Я, хотя простолюдин, Книгу составляю. Не кажу я в книге сей Печального виду. Я не списываю тут Людскую обиду. Тем-то я и похвалю Пустынную хижу, Что изменной образины Никогда не вижу. Краше будет сплановать Здешних мест фигуру, Достоверно описать Груманта натуру. Грумалански господа, Белые медведи - Порядовные мои Ближние соседи. Я соседей дорогих Пулей угощаю. Кладовой запас сверять Их не допущаю. Раз с таковским гостеньком Бился врукопашну. В сенях гостьюшку убил, Медведицу страшну. Из оленьих шкур одежду Шью на мелку строчку. Убавляю за работой Кромешную ночку. Месяцам учет веду По лунному свету И от полдня розню ночь По звездному бегу. Из моржового тинка Делаю игрушки: Веретенца, гребешки, Детски побрякушки. От товарищей один, А не ведал скуки, Потому что не спущал Праздно свои руки. Снасть резную отложу, Обувь ушиваю. Про быванье про свое Песню пропеваю. Соразмерить речь на стих Прилагаю тщанье: Без распеву не почтут Грубое сказанье. | | 1:54 am |
Вот и прошел год...
Со дня смрти Оли Савельевой "Совы". ЕЕ смерть мне божье наказание. за черствость, за эгоизм. За бездушие к ближнему. Но и ее смерть - мне толчек к джховному развитию. За что ЕМУ благодарность. А ей - ей ТАМ лучше... Теперь в мой журнал возвратятся шутки (порой злые, ибо как я узнал меня уже назвали "православным Воннегутом"). Совушка меня простит... | | Saturday, November 7th, 2009 | | 8:35 pm |
Наталия Ануфриева."История одной души" .
Феодосия-Москва. Издательский дом "Коктебель". 2009. Стр.221. "К великому дерзновению призывает нас Господь. "Мужайтесь. Я победил мир," - сказал Спаситель. Но мы предпочитаем побеждаться миром, косною и слепою "силою обстоятельств" и при этом произносим хулу на Бога, проклиная Его за наши несчастия или отрицая его существование. [...] Люди знают мир и не знают Господа. А правду слов моих знает Единый, Всесильный, Вселюбящий и Всеблагой, видящий мое сердце. [...] Ты знаешь все, как сердце чуда просит, Как горьки дни,безвыходна нужда, И как темна безрадостная осень, Когда в душе настали холода. От долгих мук сурово стынет сердце, уже жалеть не в силах никого, дай мне любви, спасающей от смерти, Один лишь луч от света Твоего. Горит костер. Усталый дух слабеет... Горит костер. Удушлив черный дым... Спаси меня. Ведь кто любовь имеет, И сквозь огонь проходит невредим. | | Sunday, July 5th, 2009 | | 1:14 am |
Первого апреля 2009 года.
Сорри комментировал смерть Баптиста: "А ведь все наши (назвал несколько имен в т.ч Баптиста) умерли хорошей смертью. Тихо, спокойно. Значит жили правильно"... Володя "Баптист" тоже "заснул и не проснулся". Мистика, однако... | | Saturday, July 4th, 2009 | | 5:41 pm |
Умер Сергей "Сорри".
Один из последних московских хиппи первой волны. Чудесный, светлый человек рядом с которым становилось тепло, спокойно и уютно. Больно... | | Friday, May 22nd, 2009 | | 5:17 pm |
Завтра 23 мая полгода со дня смерти Оли Савельевой. "Совы".
Александр Блок... Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою. Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал, Как белое платье пело в луче, И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь для себя обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у царских врат, Причастный тайнам, — плакал ребенок О том, что никто не придет назад. Август 1905 Это сихотворение Блока было посвящено Александре Добролюбовой, выпускнице Смольного института, предпочевшей карьере фрейлины императрицы добровольную бедность, труд сестры милосердия в русско-японской войне и в помощи бедным. На ее жизнь огромное внлияние оказал родной брат Александр все свое имущество продал, роздал бедным и ушел в странничество... По воспомининиям современникоыв Саша Добролюбова была человеком необыкновенной чистоты и доброты. Многие при жизни считали ее ангелом, и примером для жизнеподражания. Она умерла в возрасте 26 лет от паралича сердца... Оля "Сова" лежала в гробу в белом платье увенчаная венком из белых искусственных цветов... Да пошлет Господь завтра хорошую погоду мне, ее друзьям и родителям для достойного визита на Богородское кладбище, к месту ее последнего приюта... А для меня, да и не только меня, Совушка ангел и есть... | | Tuesday, May 19th, 2009 | | 5:07 pm |
| | 11:37 am |
Взято у http://berlong.livejournal.com/836733.htmlЧитать для знания - одно дело, а читать для назидания - другое. При первом много читается, а при втором не надо много читать, а как только из читаемого что-либо падет на сердце, останавливайтесь и думайте, стараясь и разъяснить, а более углубить в сердце сию мысль. Это то же, что превратить сие в предмет богомыслия. Так питать будете душу и растить, а не насыпать ее, как мешок. Феофан Затворник | | Friday, May 8th, 2009 | | 11:26 am |
Презентация новой книги Юрия Мамлеева
14 мая в 19.30 в клубе "Челюскин" состоится презентация новой книги и официального сайта Юрия Мамлеева. Адрес: м. Деловой центр, Краснопресненская набережная, теплоход "Сильвер" (напротив Экспо-центра) Вход свободный. | | 12:07 am |
Умер поэт Лев Лосев.
NEWS 1 Рейхнулась Германия с рильке в пуху – nach Osten, nach Westen und nach... who is who – уже ничего не понятно – какие-то звуки и пятна. Кто скачет над бывшей берлинской стеной? Ездок запоздалый, с ним сын костяной. Костюмчики в виде матраса им выдала высшая раса. И йодль, и дудль поют голоса – так призрак свободы потряс их, и наши аж дыбом встают волоса в просторных немецких матрасах. 2 Распахнулся помойной яминой Ленин-Сталин-и т.д.-град, где с Серебряным веком Каменный расправлялся полвека подряд. Нечто толстое, круглое тужится и выдавливает: "Русофоб!" Все, что может разрушиться, рушится. Лампы тушатся. Мать вашу об топор, студентом украденный, об копье. Но копье дрожит. Святой Юрий не справился с гадиной, и шипит ему гадина: "Жид". 3 | | Monday, April 20th, 2009 | | 7:02 pm |
Тютчев Ф.И.
Все отнял у меня казнящий Бог: Здоровье, силу воли, воздух, сон, Одну тебя при мне оставил Он, Чтоб я Ему еще молиться мог. "Э.Ф. Тютчевой" Февраль 1868. | | Friday, April 10th, 2009 | | 2:38 pm |
БОРИС ШЕРГИН (последний сказитель Поморья)
Взято у http://germiones-muzh.livejournal.com/225648.htmlБОРИС ШЕРГИН (последний сказитель Поморья) По уставу Лодья шла вдоль Новой Земли. Для осеннего времени торопилась в русскую сторону. От напрасного ветра зашли на отстой в пустую губицу (губа – залив. germiones_muzh.). Любопытный детинка пошел в берег. Усмотрел, далеко или близко, избушку. Толкнул дверь – у порога нагое тело. Давно кого-то не стало. А уж слышно, что с лодьи трубят в рог. Значит, припала поветерь, детине надо спешить. Он сдернул с себя все, до последней рубахи, обрядил безвестного товарища, положил на лавку, накрыл лицо платочком, доброчестно простился и, сам нагой до последней нитки, в одних бахилах, побежал к лодье. Кормщик говорит: – Ты со уставу сделал. Теперь бы надо нам сходить его похоронить, но не терпит время. Надо подыматься на Русь. Лодью задержали непогоды у Вайгацких берегов. Здесь она озимовала. Сказанный детина к весне занемог. Онемело тело, отнялись ноги, напала тоска. Написано было последнее прощанье родным. Тяжко было ночами: все спят, все молчат, только сальница горит-потрескивает, озаряя черный потолок. Больной спустил ноги на пол, встать не может. И видит сквозь слезы: отворилась дверь, входит незнаемый человек, спрашивает больного: – Что плачешь? – Ноги не служат. Незнакомый взял больного за руку: – Встань! Больной встал, дивяся. – Обопрись на меня. Походи по избе. Обнявшись, они и к двери сходили и в большой угол прошлись. Неведомый человек встал в огню и говорит: – Теперь иди ко мне один. Дивясь и ужасаясь, детина шагнул к человеку твердым шагом: – Кто ты, доброхот мой? Откуда ты? Незнаемый человек говорит: – Ужели ты меня не узнаешь? Посмотри: чья на мне рубаха, чей кафтанец, чей держу в руке платочек? Детина всмотрелся и ужаснулся: – Мой плат, мой кафтанец… Человек говорит: – Я и есть тот самый пропащий промысловщик из Пустой Губы, костье которого ты прибрал, одел, опрятал. Ты совершил устав, забытого товарища помиловал. За это я пришел помиловать тебя. А кормщику скажи – он морскую заповедь переступил, не схоронил меня. То и задержали лодью непогоды. | | Tuesday, April 7th, 2009 | | 2:20 pm |
Искусство умирать.
Насколько человек весьма легко отдается мысли о жизни, настолько тяжело ему принудить себя к памяти о смерти; потому что, как мы сказали, "противоположные друг в отношении друга вещи вызывают и противоположные друг в отношении друга чувства". Эта трудность того, чтобы человек подумал о смерти, создается еще и нашими чувствами к окружающим нас вещам, к которым мы весьма привязаны; а то, что осознается при помощи органов чувств, не приводит человека к тому, чтобы он отдавал свои мысли чему-либо иному, как только тем вещам, которые здесь, налицо и которые приятны. Фра Иероним Савонарола. Об искусстве хорошо умирать http://www.wco.ru/biblio/books/savon1/Main.htmОля "Сова" очень любила читать "Апокалипсис". | | Friday, March 27th, 2009 | | 11:29 am |
Рассказ Юрия Сошина "Дорога"
Опубликован в журнале "Фанограф" №5 2008 г. Юрий Сошин Дорога. Рассказ. Спокойный взгляд, отрешенность, мир и спокойствие, небо и дорога, радость и тоска, ощущение близости смерти и близости Бога, тяжелый рюкзак и изношенная одежда. Безмятежность, дикая, немыслимая безмятежность, такую безмятежность можно испытать только сидя на обочине в ста сорока километрах от ближайшего населенного пункта при полном отсутствии машин. Тихо шуршит-поскрипывает от ветра трава в степи, солнце показывает примерно два часа, лежащий на обочине пакет из-под молока кажется одиноким инопланетянином, заброшенным враждебными силами в покрытый щебенкой космос. «В ткань километров вплетенный незримою нитью, В шнуры пограничных столбов вписавший неведомый колер, Изысканный светодиод, мерцающий в мареве Майи, Забывший истоки всего…» Усилием воли Дэн вырвал себя из состояния псевдонирваны и встал с пропыленного, покрытого мелкой щебенкой края кювета. До горизонта лежала еще зеленая майская степь, неподалеку качался единственный красный степной тюльпан. Стратегическая в прежние времена дорога ныне лишь редкими местами сохраняла асфальт, основным покрытием была пыль. -Такой автостоп есть психопатология, и название ей дромомания. Какого дьявола я последнее время выбираю самые безмазовые трассы. Ведь не ради экзотики, в конце то концов? Чего ты хочешь, Дэн? К чему стремишься? Куда идешь? -Сейчас я иду в Волгоград. А сегодня я написал хорошие стихи. Бог посылает мне хорошую погоду, нежаркую, радость светлую посылает. Нет повода роптать. Дэн потянулся, наклонился, коснувшись пальцами земли, и поднял старый, сшитый из белой парусины рюкзак. Рюкзак он когда-то сшил себе сам, ныне он пропитался многолетней неотстирываемой дорожной пылью и стал грязно серым. Дэн любил его, старого боевого друга, и терпел порой из-за него насмешки. С рюкзаком на спине Дэн зашагал на восток в сторону Волгограда, вслушиваясь в скрип асфальтовых комочков под ногами. Облака периодически бросали на дорогу тени и защищали Дэна от солнца. Первая машина проехала мимо него примерно через час, но вскоре за ней шла вторая и подобрала одинокого путника. Сидя в жаркой кабине старого «ЗИЛа» Дэн вяло поддакивал пожилому шоферу-казаху, ругавшему Горбачева и казахских вождей - националистов. -Зачем Гурьев переименовали, скажи? Всегда был Гурьев, зачем ему новое имя? Лучше нам от этого стало, что ли? «Интересный момент, казах антинационалист. Жизнь удивительна. И, возможно, прекрасна…,» - усмехался про себя Дэн. Казах говорил уже о пограничных проблемах, сам он, гражданин Казахстана, работал в России и имел много проблем. Занимался он сезонной перевозкой скота и плату часто получал «натурой» - овцами. Везти их домой не имело смысла, продать – сложно, порой неделями приходилось жить в грузовике. Пограничники постоянно требовали денег, бандиты в степи могли убить и ограбить. Солнце уже начало садится за горизонт, и Дэн решил заночевать с шофером в степи. Отъехав от дороги, добрый казах остановил машину, достал из кузова железный треножник, паяльную лампу и, вставив горящую лампу в кривую трубу под треножником, быстро вскипятил чай. -Кто как, а я чай зеленый люблю, с него надо еду начинать и после еды его надо пить. Меня узбеки научили. Зеленый чай полезный, черный – вредный. - Я тоже больше зеленый пью, добавил Дэн, а вообще как придется. За большим древним чайником на шипящий треножник стал казан с пловом, была расстелена скатерть, на нее драйвер поставил две кружки и чистые фаянсовые тарелки. В финале сервировки появилась бутылка водки. Дэн не любил пить с драйверами, зная, что добрые люди от водки часто становятся недобрыми, но этим человеком было легко и покойно. Они выпили совсем немного, заедая водку пловом и зеленью, затем сидели и молча пили зеленый чай. Дэн смотрел на зарево степного заката и незаметно ушел в живые воспоминания о другом многолетней давности закате и о чувстве, обозначаемом безликим словом «катарсис». Тогда он лежал под мостом около города Павловск на пути из Воронежа в Ростов – на - Дону и тоже смотрел на закат. Тогда он впервые ощутил озарение, радость и боль близости Вечности, надмирной вечной реальности, которую можно назвать Богом, Светом, Атманом тысячью других имен, хотя все слова будут мертвы рядом с ним. Тогда он, по настоящему, почувствовал Путь, оторвался от суетного мира пустых страстей. Ныне, в прикаспийской степи давний отголосок прошлого вернулся к нему. Переполненный эмоциями он запел, запел чисто и ровно, «Ой ты степь широкая». Добрый казах сжимал двумя руками теплую кружку с чаем, слушал и молча смотрел на закат. В свете догорающего заката стали располагаться на ночлег. Дэн вытащил маленькую палатку и быстро, минут за пять, установил ее. Палатка была каркасная, на сборной алюминиевой штанге, ставилась быстро и хорошо держала дождь. Казах разложил в кабине кошму и одеяло, собрал посуду, треножник и лампу, теплой тряпкой укутал чайник, не забыв налить две пиалы. - Ты где такую палатку взял, дорогая вещь, не то, что рюкзак твой. - Друг подарил, американец - журналист Маркус Эндикотт, а он ее в Австралии купил перед мировым Рейнбоу. Мне он ее подарил на европейском Рейнбоу в Хорватии, а я ему подарил красивый нож самодельный, лично мною сделанный. Сама же палатка вьетнамская. Хорошая палатка, только на асфальте не поставишь, колья нужно в землю втыкать. Есть двухштанговые палатки, так вот их можно и на асфальте поставить и носить собранными. Но мне и эта хороша, я и так много лет без палатки, с куском полиэтилена ездил, им и накрывался. Тент полиэтиленовый я и сейчас вожу, для подстилки. - Хорошо ты подготовленный, много стран, наверное видел. - Семь, не считая бывшего Союза. Все соцстраны и Турцию. Хорошая страна. - Нам в Казахстане все ее пропагандируют, а правды никто и не знает. Расскажи, пожалуйста, ты то врать не будешь. Добрый казах резко встал, залез в кузов и выбросил из него небольшую вязанку хвороста. Наломав веточек, он сделал маленький костер и, вытащив из кабины уже уложенную толстую кошму, лег на нее и начал длинной палочкой медитативно подправлять костер. Дэн сел на предварительно постеленный коврик – пенку, подтянув ноги к подбородку, и воспоминания трехлетней давности вернулись к нему. Он снова был там, в самом длительном и насыщенном своем путешествии. Слова рассказа для доброго казаха рождались сами, на периферии сознания, он не слышал и не контролировал их. Прежние образы воскресли и снова стали живыми, даже запахи прошлого заменили реальные ароматы весенней ночной прикаспийской степи. Мысли унеслись в турецкое прошлое: шумный Стамбул, дискотечный грохот Мармариса, снежно-белые пески Патары. Дэн сидел в ночной степи, шевеля палочкой маленький костер. С удивлением понял, что вслух рассказывал… о технологии строительства турецких домов. Раздвоение сознания, способность вести беседу и при этом думать о другом, Ден приобрел в путешествиях, раньше это пугало его, он всерьез думал о перспективе психического расстройства, но потом привык. «Процесс духовного перерождения всегда сопровождается необычными психическими эффектами. Так пишут в книгах», - усмехался он себя. Окончив рассказ о Турции, Ден одновременно с казахом, поднялся и, выпив остывшего чая, пошел спать. Засыпая, подумал: «Все-таки, когда спишь без палатки, перед сном видишь звезды.… А иногда и грозовые тучи». Добрый казах разбудил Дена очень рано, солнце только поднялось. Холодный ветер гонял волнами необычно потемневшую степную траву, кружка горячего чая, зажатая в руках, казалась спасательным кругом. Быстро собравшись, молча загрузились в машину и двинулись. Через пару часов разбитая дорога привела в большое, типично южнорусское, село с редкими одноэтажными кирпичными домами и многочисленными белыми глинобитными хатками. Только деревьев было меньше. Казах остановился около старого, советской постройки, кафе-забегаловки, одиноко стоящего посреди широкой улицы, густо поросшей жесткой травой-спорышем. Он молча куда-то ушел, но вскоре вернулся и, покопавшись в кабине, вручил. Дену пакет с комком холодного плова, пучком лука и куском лепешки. - Я с хозяином кафе поговорил, он тебя покормит, когда кафе откроет, а машина будет - посадит. Но машины пойдут только часа через три, да и то как будет. Пока тут в тени посиди, вода вон там, в колонке. А мне отсюда в степь ехать надо. Бывай. - Счастливо и вам, доброй вам дороги. Не дослушав Дена, казах прыгнул в машину, и вскоре только облачко пыли напоминало о нем. «А ведь я даже не узнал, как его звали. Пусть мир будет добрым к тебе, человек», - думал Ден, глядя на оседающий пыльный след ушедшего «ЗИЛа». Было еще довольно рано, часов восемь, и Ден, лежа в кафешной тени на мягкой густой траве, пил холодную вкусную воду из колонки, и смотрел вдоль улицы, туда, где асфальт улицы должен был перейти в «трассу» на Астрахань и Волгоград. Но село было большим, очевидно райцентром, видны были только заборы, крыши домов и тополя. На изумрудной весенней траве-спорыше, в паре метров от Дена, лежала сухая коровья лепешка. Среди травяных стеблей, рядом с одиноким кустиком подорожника, гордо поднявшим свой колосок, лежал окурок. Сощурив глаза, Ден представил траву живым ковром, уносящим путников вдаль: «Хорошо бы придумать сказку о живой траве, защищающей и помогающей добрым людям и путающей ноги и прогоняющей людей злых. Вообще то спорыш трава целебная, отвар ее выгоняет из почек и печени песок и камни. Но во время питья разрушает зубы, и пить отвар надо через соломинку. Десять лет назад спорыш вдоль асфальта так вольготно не рос, транзитные машины всю улицу до пыли наверно выкатывали. И кафе для них стояло, с раннего утра работало. А теперь раздолье травы». Мысли текли легко и свободно, но вот в клубах пыли подъехал и остановился новый грузовик, открылась дверь и незнакомый шофер наполовину высунувшись из кабины крикнул: «Ты, что ль в Волгоград едешь? Садись быстрей»… | | Tuesday, March 24th, 2009 | | 11:15 pm |
Александр Солодовников. Тюрьма.
Решетка ржавая, спасибо, Спасибо, старая тюрьма! Такую волю дать могли бы Мне только посох да сума. Мной не владеют больше вещи, Все затемняя и глуша. Но солнце, солнце, солнце блещет И громко говорит душа. Запоры крепкие, спасибо! Спасибо, лезвие штыка! Такую мудрость дать могли бы Мне только долгие века. Не напрягая больше слуха, Чтоб уцелеть в тревоге дня, Я слышу все томленье духа С Екклезиаста до меня. Спасибо, свет коптилки слабый, Спасибо, жесткая постель. Такую радость дать могла бы Мне только детства колыбель. Уж я не бьюсь в сетях словесных, Ища причин добру и злу, Но чую близость тайн чудесных, И только верю и люблю. Сихи Александра Александровича Солодовникова находятся сдесь http://pesni.voskres.ru/poems/solod07.htm | | 3:06 pm |
http://germiones-muzh.livejournal.com/203104.htmlГИГАНТЫ АВГУСТА После дождя, поникшего вдали, Я вышел в поле, глядя неустанно На хОлмы туч - на древний край титанов, Ушедших вглубь дряхлеющей Земли. И думаю: зачем они ушли? Из гордости пред муравьями-нами - Шумливых насекомых племенами, Мостящими дома и корабли? А может быть, причина - древний грех? Не наш, людской, а великанский - вечный, И даже Бог гордыне бесконечной Не выделил прощения - на всех? А может быть, не кара и не смерть... А просто так, без видимой причины - Как оставляют женщину мужчины, Покинули разлюбленную твердь. Разлюбленную... Сирую мою, не понятую ни рукой, ни глазом! Нам не постичь их океанский разум. И я молчу - и пристально стою. ... А надо мной, под мерный хор цикад, По облаков картинной галерее Последний отпрыск Кроноса и Реи Идет своей дорогой - на закат. | | Tuesday, March 17th, 2009 | | 4:35 pm |
Александр Солодовников. "Покаяние"
Покаяние Глаза мои, где вы были? Где было сердце мое? Осколок далекой были Вонзил в меня острие. О, если бы темной страсти Не отдал я чистоты, И было бы счастье, счастье, Со мною была бы ТЫ. Но сердце под грудой грозной Раскаяния и стыда, И только слезою слезной Растопится эта беда. А был ведь и я ребенком, Я мальчиком ясным был, Смеющимся, нежным, звонким, И вот закопался в ил. О, если бы смылись пятна С моей поникшей души, Вознесся б я елью статной В душистой лесной глуши. Лежу я под грудой грозной Раскаянья и стыда, Но жаркой струею слезной Растопится эта беда. Непонятые намеки, Неузнанные значки! Горите, горите, щеки От боли и от тоски! О, если б воздвигнуть мертвых, Откинув крышки гробов, И сколько б было простертых Живых у ног мертвецов! Вина перед ними грозно Совесть мою тяготит, Но Господу все возможно Он даже меня простит. /1956-1959/ | | 11:28 am |
стихи из древнего Египта
Взято у germiones-muzh http://germiones-muzh.livejournal.com/190767.htmlиз СПОРА РАЗОЧАРОВАННОГО СО СВОЕЙ ДУШОЙ ТРЕТЬЯ ЖАЛОБА Мне смерть представляется ныне Исцеленьем больного, Исходом из плена страданья. Мне смерть представляется ныне Благовонною миррой, Сиденьем в тени паруса, полного ветром. Мне смерть представляется ныне Лотоса благоуханьем. Безмятежностью на берегу опьяненья. Мне смерть представляется ныне Торной дорогой. Возвращеньем домой из похода. Мне смерть представляется ныне Небес проясненьем, Постижением истины скрытой. Мне смерть представляется ныне Домом родным После долгих лет заточенья. | | Thursday, March 12th, 2009 | | 1:25 pm |
Казачья сказка.
Взято у http://germiones-muzh.livejournal.com/183613.html МИТЯЙ - КАЗАК БЕССТРАШНЫЙ Рассказывали люди, когда Митяй мал еще был, чуть больше рукавицы, лежал он в люльке. Насупленный, сурьезный такой. В курене ни души: отец в поле, мать хлопотала где-то по домашности. Подкрался к люльке Страх и стал ребенку рожи корчить, чтоб напужать мальца. А Митяй изловчился. Хвать его за бороду и ну трепать. Да так ухватил — не отдерешь. Крики, вопли в курене. Мать услыхала. Ой, чтой-то с Митяем? Забежала сама не своя, а он в люльке лежит, от удовольствия пузыри пускает, в руках пучок сивых волос держит, играется. А за окном плач да угрозы, да воркотня. Где это видано, чтоб со Страхом так обращаться. Следующий случай вышел, когда Митяю три года исполнилось. Посадил его отец на коня, чтоб по двору провезти, по казачьему обычаю. Страх из-за сарая как выскочит, отец напугался до смерти, из рук узду выпустил. Конь — на дыбки и понес через забор в чисто поле. Убьется малец! Замерло сердце у отца, мать в голос завыла. День к вечеру уже пошел. Видят, идет конь ко двору, весь в пене. А на нем Митяй восседает. Довольный. Вот какие чудеса чудесные! Другой случай такой был. Митяй уже в малолетках ходил. В путину со взрослыми невод увязался тянуть. Упросил Страх Водяного побаловать, людям объявиться, — А я, говорит, — за кусточками посижу. Долго не хотел этого Водяной. Не солидно, мол. Да согласился наконец. Тянут казаки невод. Тяжело. Видать много рыбы попалось. Подтащили к берегу. А из мотни Водяной, возьми да объявись. Врассыпную народ, кто куда. Страх хихикает, ручонки потирает. Довольный. Смотрит, а Митяй, как стоял на бережку, так и стоит. Говорит Водяному: — Ты что балуешь? А Водяной ему бряк в ответ: — Где здесь дорога на Царицын? — А вот тамочки, — говорит Митяй, — так прямиком и держи по реченьке. Развернулся Водяной, от досады Страху кулаком помахал и пошлепал прямо по воде в ту сторону, куда ему Митяй указал. Пошла с тех пор за Митяем слава бесстрашного. Подрос Митяй, в года вошел. Война приключилася. Пошел Митяй на войну. А Страх в обозе пристроился. «Уж тут, — думает, — я его пройму». Вышли казаки к позициям. Слышит Митяй команду: — Подтянуть подпруги! Садись! Смирно! Шашки вон! В атаку с гиком марш-марш! Чует Митяй, что-то тревожит его, не по себе ему чего-то. Оглянулся, а сзади на крупе Страх присел и ухмыляется. Выхватил Митяй нагайку и проканифолил Страха от души. — Размякни маленько, отдышись. Пули — тзык-тзык! Орудия громыхают, пехота сгурбилась, как стадо, тут казаки врезались в самую гущу. Тут и Митяй подоспел, злой, что замешкался. Упаси Боже, что плохое подумают! Вертится на своем маштаке, рубится без устали. Кровь разгорячилась, рука расходилась. Тут наш трубач «стой!» играет, «ап-пель!». Пехота заторопилась, ну, стрелочки, пора и в кусточки. Наши отошли, а Митяй не слышит, в самый раж вошел. Вражий офицер говорит своим метким стрелкам: — Ну, братцы, ссадите вон того молодца. Да где там! Такого молодца разве пулей возьмешь. Тут и станичники на выручку пришли, ударили по неприятелю. Опрокинули. Хоть рыло в грязи, да наша взяла. После боя позвал Митяя к себе генерал. — Хороший ли ты казак? — спрашивает. — Под судом и следствием не был, — отвечает Митяй. — На следующий раз попадешь, если команды слушать не будешь. И произвел его в урядники. После того, как Митяй нагайкой проканифолил Страха, забился он в самые что ни на есть калюки, охает-стонет: «И что же это на белом свете такое происходит». Глядь, а рядом Смерть стоит. Притомилась. Жатва ей большая вышла. Стоит, на косу тяжело опершись... Страх к ней. — Подсоби, — говорит. — Да на что он тебе сдался? У меня и без него дел по самую маковку. — До чего ж ты, — говорит Страх, — неупросливая, когда надо. Ты вот тут гузынишься, а он меня за живое задел. Страх я или кто? Подсоби! Иль мы не в родстве ходим? Всегда рядышком, бок о бок по белу свету. — Ладно, не трандычи, — говорит Смерть нехотя, — будь по-твоему. Сидит Митяй, шашку чистит. Видит, батюшки мои! К нему Смерть поспешает, а сзади Страх чикиляет. Подходит она к нему и спрашивает: — Как жизня-то? — Да житьишко вмоготу, — отвечает Митяй. — Ну что, казак, пришел черед твой ко мне в гости иттить. — А я, — говорит Митяй, — не спешу. Я еще обожду. Зенки свои вытаращил. Желваками заиграл. Вырвал у Смерти косу. Сломал. Нагайку из-за голенища вытащил. Да как ее оттянет. Да раз, да два. Отлупцевал Смерть. Страх видит такое дело. В бега ударился. А за ним Смерть. Грозится, ты, мол, еще у меня наплачешься. Гляди, наведаюсь. — Приходи, — говорит Митяй. — Нагаечкой проканифолю. Отлегнет тебе маленько. Много еще геройств Митяй всяких совершил. Записался он охотником во вражеском тылу похозяйничать. Сколько укреплений взорвал, складов сжег, языков в плен забрал — не счесть. А вскоре замирение вышло. Смерть-то наших не принимает, вражья пуля не берет. Запросил неприятель пощады. И пошла гульба. Приступили казачки шиночки проверять. Пошел с ними Митяй. Увидел шинкарочку. Больно приглядна. Девка, как есть без пороку. Говорит ей: — У меня, красавица, каждая косточка, каждая жилка, кажись тебе радуется. А сам думает: «Откуль у него такие слова взялись?» Аж сердце у самого защипало. — Речи твои медовые, — отвечает ему шинкарочка, — тока у меня другой на примете имеется, ни тебе чета. — Ладно, — говорит Митяй. — Быть так, коли пометил дьяк. А сердце еще больше заныло. Глядь, а около него Страх на лавке пристроился, чего-то выжидает. Митяй как уважил его кулачищем между глаз. — Что щеришься, корявый? Визг тут поднялся. Весь шинок перебудоражил. Кинулись землячки к Митяю, мол, перепил маленько. Успокойся. — Ничего, — отвечает Митяй, — я еще посижу. Вот сидит. Заговорило у него ретивое. Захотел он порешить дело в один прием. — Проводи меня, раскрасавица, до крыльца, чтой-то я намахорился, проветриться надоть. Довела шинкарочка его до крыльца. Ухватил ее Митяй. Бросил поперек седла. Гикнул. И был таков. Льет шинкарочка слезы, голосит по отцу-матери, по милому дружку. — Умру я, девка, в чужедальней стороне, неоплаканная... Ты не жди меня, миленький, в глухую ночь... Ты не жди меня, хорошенький, на белой заре... Чему быть — так верно сбудется... Не слушает ее Митяй, коня торопит. — Може, — говорит, — на свое счастье едешь. Вернулся казак домой с молодой женой. Раскрасавицей. Тока печальной больно да молчаливой. Вон сколько наград на груди поблескивает, но сторонятся люди Митяя, дружбу не водят, даже годкИ, и те поспешали при встрече обойти стороной. Митяю это не в тягость. «Квелый народец пошел, — думает, — завидки их берут. Вот и гузынятся». А сам за собой ничего не видит. Слова ему поперек не скажи. Если сам что скажет — как отрежет, все по его будет. Пытались старики его урезонить. Да где там, гордыня через край хлещет. Жена принесла ему двойню: мальчика и девочку. Подошел он к сыну. Тот плачет-заливается. Махнул рукой — не в его породу, а на дочку и смотреть не стал. Потомился он еще малость дома и засобирался в дальние края. — Хочу, — говорит, — себе ровню найти. Мать к нему. — Мы-то с отцом старые. Как же детишки без кормильца? — Ничего, перемогите. Мне, — говорит, — здесь тошно за плугом ходить да косой махать. Чтоб я на это жизню положил? У меня другое предназначение. И уехал. Лет десять, а може и поболе того, не было Митяя в родных местах. В каких краях его носило, где пути-дороги его лежали, одному ему ведомо. Видят люди, едет Митяй, едет. Сам черт ему не брат. Годы его не берут. Какой был, такой и остался. Значит, не припало ему себе ровню найти. Сидит в седле, как влитой. Та же стать, та же сила из него идет. Подъехал он к своему подворью. А оно крапивой да лебедой заросло. На том месте, где курень стоял, ямы да колдобины. Рассказали ему соседи, что, мол, умерли старики сразу же после его отъезда, а за ними и женка убралась. — А дети, — спрашивает, — где? — Дети по людям пошли. И пропал их след. Глядит на Митяя народ, хотя бы слезинку проронил иль слово какое сказал. Вот твердокаменный! Сел Митяй на коня. И в галоп его пустил. Загнал Митяй коня до смерти. Бросил. Пошел дальше пЕшки. Идет, себя не помнит. Подошел к омуту. «Эх, жизнь пустая. Ничего в ней не нашел». И в омут — головой. А из омута сила неведомая его на берег выпихнула. По воде пузыри пошли. Вынырнул Водяной и говорит сердито: — Я тя знаю. Ты Митяй — казак бесстрашный. Ты мне здесь такой не нужон. Отошел Митяй от омута подале. Упал на лугу. Трясет его тело. Водит. Судорогами бьет. То в жар, то в холод бросает. Забылся на час. Через сколько очнулся, не помнит. Ладонью по лицу провел. А оно мокрое. От слез-то, мокрое. С мальства не плакал. И вот тебе! Сердце размякло. На душе потеплело. Лежит Митяй, голубым небом любуется, каждой травиночке, каждой букашечке радуется. Хряснула ветка. Вздрогнул Митяй. «Никак, испугался». Обрадовался. «Теперь как все люди заживу, — думает, — детишек сыщу. Прощения попрошу. Авось примут». Сомнение в себе появилось. Думы одолевают. Родителей, жену вспомнил. Закручинился. На душе засаднило. Раскаяние Митяя за сердце взяло. Привстал казак с травы. Смотрит. Глазам своим верить не хочет. Над ним Страх сидит. Лыбится, довольный. А за ним Смерть стоит молча, свой черед ждет. Повело Митяя, передернуло. Лицом белый стал, как мел. Колени перед ними преклонил. — Погодите, — говорит, — дайте детишек найтить. На ноги поставить. А потом сам к вам приду. — Нам годить не досуг, — говорит Страх. — Я тебя столько годов ждал, когда ты меня позовешь. — Что ж, — говорит Митяй. С земли встал. — Бери, косая. И к Смерти обращается. А она ему в ответ: — Должен ты страдание в этой жизни принять. Без этого я тебя к себе не возьму. И отвернулась. Говорит Страх: — Вот я тебя по лесам, по долам повожу. Примешь переживания, что тебе отведены, а там Смерть тобой займется. И повел Страх Митяя над пропастями глубокими, по мосточкам шатким, по болотам топким, по пустыням жарким... Побелел Митяй, как лунь, руки-ноги скорчились, дрожат. Пришел черед Смерти. Стала она у него жизнь по капле отнимать, приговаривать: — Не видать тебе, Митяй, своих детушек. Некому тебя будет хоронить, никому ты ненужный. Натешилась Смерть над Митяем досыта. Бросила у дороги. Лежит Митяй, последняя капля жизни в нем еле-еле теплится. А по дороге едут дети с сенокоса, брат да сестра. Увидели, человек лежит, а над ним вороны кружат. Лошадей остановили. К нему кинулись. Ворон распугали. Уложили на телегу. Улыбнулся Митяй напоследкИ и умер. Привезли его на хутор, обмыли тело. Похоронили. Поплакали вдосталь. То и были дети Митяя, сын да дочь. Узнал их, видно, перед смертью отец. | | Wednesday, March 11th, 2009 | | 11:23 am |
|
[ << Previous 20 ]
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
uda_os's journal